Было это давно, очень давно. Жил один грозный и могущественный царь по имени Каран, и этот царь дал себе клятву ежедневно раздавать нищим по десять пудов золота, а без этого не есть и не пить.

И вот каждый день за полчаса до того, как раджа Каран садился за трапезу, выходили из дворца царские слуги с большой корзиной и пригоршнями разбрасывали золотые монеты собравшейся толпе бедного люда. Нечего и говорить, что приглашённые ни разу не заставили себя ждать и с раннего утра толпились у ворот дворца.

Они толкались, и спорили, и шумели, и волновались, а когда последняя монета была поймана, раджа Каран мирно садился за трапезу и ел с приятным чувством выполненного долга.

Смотрел народ на такую небывалую щедрость и тихонько покачивал головою. Ведь должна же была рано или поздно истощиться царская казна? А тогда радже придётся, пожалуй, умирать голодной смертью: он, по-видимому, не такой человек, чтоб нарушить клятву. Однако месяцы и годы проходили, и каждый день слуги щедро наделяли звонкой монетой собравшуюся толпу. А когда народ расходился, всякий мог видеть, как великодушный повелитель спокойно и весело усаживался за трапезу и ел, по-видимому, с большим аппетитом.

Надо сказать, что дело было не так просто, как казалось на первый взгляд. Царь Каран заключил договор с одним очень благочестивым, но вечно голодным факиром, поселившимся на вершине соседнего холма; договор был такого рода: раджа обязался давать себя ежедневно жарить и съедать, а за это получал от факира, тоже ежедневно, по десять пудов чистого золота.

Будь факир простой смертный, договор оказался слишком невыгодным для раджи, но это был совсем особенный факир! Он с наслаждением съедал царя, даже косточки все обгладывал, а затем бережно собирал их, складывал, произносил два-три заклинания — и готово! Раджа Каран вновь стоял перед ним весёлый и бодрый, как всегда. Факиру, конечно, ничего не стоило всё это проделать, но радже, в сущности, не могло доставить особого удовольствия бросаться ежедневно живьём на огромную раскалённую сковороду с кипящим маслом, и он с полным сознанием мог сказать, что честно зарабатывает свои десять пудов золота. Положим, со временем он привык к своему положению и спокойно шёл каждое утро к домику благочестивого голодного старца, где уже над священным огнём висела и шипела огромнейшая сковорода. Тут он любезно сообщал факиру, какое время, чтоб тот не мог упрекнуть его в неаккуратности, и беззаботно погружался в кипящую масляную ванну. Как он славно потрескивал там и шипел! Факир выжидал, пока он хорошенько прожарится и подрумянится, неспешно съедал своё особенное жаркое, обгладывал косточки, складывал их аккуратно, пел своё заклинание, а затем выносил ожидавшему его радже свой старый засаленный халат и тряс его, пока не натрясёт обещанной кучи золота.

Так ежедневно выручал раджа Каран свою щедрую милостыню, и надо согласиться, что способ заработка был не совсем обыкновенный.

Далеко-далеко оттуда лежала чудная страна, а в ней великое озеро Мансарабор. На этом озере водились диковинные птицы, вроде диких лебедей, и питались они исключительно жемчужными зёрнами. Случился у них голод, жемчуг стал вдруг настолько редок, что одна пара этих птиц решила попытать счастья в другом месте и покинула родной край. Пролетали они над садами великого раджи Бикрамаджиты и спустились отдохнуть. Увидел их дворцовый садовник. Ему очень понравились белоснежные птицы, и он стал приманивать их зёрнами. Но напрасно бросал он им всевозможные зёрна и другой корм: птицы ни к чему не прикасались. Тогда садовник отправился во дворец и доложил радже, что в саду появились диковинные птицы, которые не идут ни на какой корм.

Раджа Бикрамаджита сам вышел посмотреть на них, а так как он умел говорить по-птичьи, он спросил залётных гостей, отчего они не хотят отведать предложенного зерна?

— Мы не можем есть ни зерна, ни плодов, — отвечали птицы, — мы едим только чистый неотделанный жемчуг.

Тогда раджа велел немедленно принести корзину жемчуга и с тех пор каждый день ходил в сад кормить птиц из собственных рук.

Раз среди жемчужин попалась одна проткнутая: птицы тотчас же заметили её и решили, что, вероятно, у раджи начинается истощаться запас жемчуга и что пора им покинуть его. Как ни упрашивал их раджа, птицы настояли на своём, распростёрли свои широкие белые крылья, вытянули гибкие шеи по направлению к родному краю и исчезли в синеве небес. Но, поднимаясь, они громко пели и славили великодушного Бикрамаджиту.

Пролетали они над дворцом раджи Карана. Тот как раз в это время сидел на террасе, поджидая своих слуг с золотыми монетами, и услышал над собой громкое пение:

— Хвала Бикрамаджите! Хвала Бикрамаджите!

«Кто это такой, кого даже птицы славят? Я даю себя жарить и съедать каждый день, чтоб иметь возможность ежедневно раздавать милостыню, а меня, однако, ни одна птица не славит!» — задумался раджа.

Он тотчас же приказал поймать птиц и посадить их в клетку. Приказание было исполнено, и клетку повесили во дворце. Раджа разложил перед птицами всевозможный корм, но птицы тоскливо поникли белоснежными головами и пропели:

— Хвала Бикрамаджите! Он кормил нас чистым жемчугом!

Раджа Каран не хотел, чтоб кто-нибудь оказался щедрее его, и послал за жемчугом, но гордые птицы презрительно отвернулись.

— Это ещё что такое! — гневно воскликнул раджа, — разве Бикрамаджита щедрее меня?

Тогда поднялась самка и гордо сказала:

Нанак, основатель сикхизма, был простым и красивым человеком. У него был всего один ученик, которого он ничему никогда не учил. Он просто вдохновенно пел, а ученик подпевал ему и играл на простом музыкальном инструменте.

Рассказывают такую историю. Однажды Нанак отправился путешествовать. Он обошёл Аравию и добрался до Мекки, где хранится святыня мусульман — чёрный камень Кааба. Было уже поздно. Нанак помолился и прилёг отдохнуть. Но к нему подошли хранители святыни и сказали, что такое поведение кажется им невероятным:

— Вы пришли из Индии, где люди знают, как быть уважительными. Вы легли ногами в сторону нашего священного камня. Это задевает наши религиозные чувства. Для нас этот камень представляет Бога, в нём заключено божественное.

Нанак сказал:

— Вы сказали, что ваш Бог заключён в этом камне, но мой Бог не заключён ни в чём. Поэтому куда бы я ни повернул свои ноги, Он будет там.

Однажды ребе Исраэль из Ружина слушал некоего хасида, который превозносил достоинства своего учителя, ребе Моше Цви из Саврана.

— Ребе Моше — человек необычайной скромности, — говорил хасид. — Он считает себя недостойным даже самых незначительных проявлений почтения со стороны окружающих.

Хасид сделал паузу, ожидая, что ребе Исраэль похвалит его учителя за скромность, но тот молчал. Хасид продолжил:

— В одном местечке настолько почитают моего ребе, что всякий раз, как он туда приезжает, чуть ли не все местные жители выходят его встречать.

— И это доставляет ему беспокойство? — спросил ребе Исраэль.

— Ещё какое! Помню, вначале он сказал, что люди, должно быть, восхищены совершенством конструкции и изяществом отделки его экипажа. Затем ребе высказал надежду, что люди любуются его лошадьми. Но, в конце концов, он понял, что горожане чтят его самого. Ребе стало так грустно из-за суетности людей, что его начало тошнить. Шум, который устроили в честь прибытия ребе, был настолько ему неприятен, что его просто вырвало!

— Глупец! — воскликнул ребе Исраэль. — Вот несчастье! Неужели нельзя было отреагировать на оказанную честь иначе, кроме как рвотой? Да ведь всё так просто: оказывают тебе почести — просто принимай их, не оказывают — вообще о них не думай; много ли они значат, в конце концов? Нашего бедного брата вырвало не от самих почестей, но от чрезмерной одержимости ими.

Однажды Бешт попросил одного из старших учеников, Вольфа Кициса, протрубить в шофар (бараний рог) в праздник Рош ха-Шана. И чтобы ему было проще сосредоточиться, исполняя сей ритуал, Бешт посоветовал изучить каббалистические кавванот , связанные с шофаром. Вольф Кицис с головой окунулся в изучение, делая многочисленные выписки, чтоб просмотреть их уже перед самим действом и ещё более, стало быть, утвердиться в благочестивом намерении.

Наступил день праздника, и Вольф стал искать свои записки, но они неведомо куда запропастились. И это ещё не самое худшее: от волнения он напрочь забыл всё, о чём читал. Ни единой каввана не удавалось вспомнить. Но делать нечего — и он, представ перед собранием, с пустой головой и сокрушённым сердцем принялся трубить в шофар.

По окончании даввенен (богослужения) Бешт обернулся к ученику и воскликнул:

— Йешер коах! Никогда ещё мне не доводилось слышать таких вдохновенных звуков шофара!

— Но, учитель, — изумился Вольф Кицис, — я позабыл всё, что учил накануне, и трубил в шофар без единой каввана в голове. Разве что со смирением человека, который знает, что он ничего не знает!

— Мой дорогой Вольф, — сказал Бешт с улыбкой, — в дворцах земных царей есть множество палат, и каждая из них открывается своим ключом. Но если у человека имеется простой топор, он войдёт в любую. Если так бывает у земных царей, то у Царя царей — тем более. Кавванот — это ключи от палат, но ни одна дверь не устоит перед человеком со смиренным сердцем.

Ребе Иаков Давид, главный судья раввинского суда в Кознице, старший ученик ребе Шломо Лейба из Лихны, как-то раз оказался в гостях у ребе Менахема Мендля из Коцка. Через некоторое время они заговорили о ребе Шломо.

— Я большой почитатель твоего учителя, — сказал ребе Менахем, — но кое-что в его учении мне непонятно.

— Не стану делать вид, будто могу сравниться с учителем, — заметил ребе Иаков Давид, — но, возможно, мне удастся объяснить тебе то, что тебя смущает. Ну, рассказывай, в чём дело.

— Прекрасно, — обрадовался ребе Менахем. — Итак, ребе Шломо постоянно обращается к Богу с просьбой, чтобы Он прислал Мессию. Верно?

— Совершенно верно. Мой наставник страстно надеется на скорый приход Мессии и освобождение евреев. Он, я думаю, одержим этой идеей больше, чем все мы вместе взятые.

— Вот-вот. Именно тут у меня и возникает вопрос: если твой ребе так жаждет прихода Мессии, почему он обращается к Богу? Пусть обратится к евреям и призовёт их к тшува (к раскаянию). В конце концов, когда Моше раббейну воззвал к Господу на берегу Красного моря, Бог ответил: «Что ты вопиешь ко Мне? Скажи сынам Израиля!»

Ребе Иаков Давид только молча улыбнулся.

У ребе Шнеур Залмана из Ляд была огромная библиотека трактатов и священных текстов. На одной из полок стоял редчайший манускрипт по хасидизму, на титульном листе которого значилось: «Всякого, кто откроет эту книгу, постигнет проклятие Раббейну Гершона — в этом мире и Грядущем».

Однажды в доме ребе случился пожар, и вся библиотека сгорела дотла. И Альтер Ребе (так звали между собой ученики своего наставника) призвал своего сына, Дов Бера из Любавичей.

— Ты когда-нибудь открывал ту книгу? — спросил он со слезами на глазах.

— Нет, папа, ни разу.

— Может быть, всё-таки хоть раз любопытство взяло верх, и ты открыл её? Прочёл, к примеру, главу-другую? Если вспомнишь хоть одно рассуждение из книги, я успокоюсь.

— Но папа, — изумлённо сказал ребе Дов Бер, — ведь под заглавием чёрным по белому значилось: на всякого, кто откроет манускрипт, падёт проклятие Раббейну Гершона — в этом мире и Грядущем.

— И тебе ни разу не пришло в голову, что крупица новой мудрости стоит такой жертвы?

У хасидов есть обычай собираться у своего ребе в шаббос, чтобы вместе поесть, выпить водки, спеть нигуним (напевы без слов) и поговорить о Торе. Однажды в шаббос на тиш (особую трапезу) к ребе Моше из Кобрина пришло столько учеников, что многие из них просто не поместились за столом. Они толклись по всему дому, желая отведать хоть немного яств с праздничного стола, увидеть ребе и услышать от него хоть бы слово о Торе.

В толчее ребе Моше обратил внимание на одного юношу, стоявшего в уголке. Он подозвал своего слугу и спросил:

— Что это за молодой человек стоит вон там?

Услышав имя, он в недоумении заметил:

— Что-то я такого не помню…

— Да нет же, ребе, вы не можете его не помнить, — удивился слуга. — Это очень благочестивый молодой человек, к тому же он часто бывает за вашим столом. Вы не раз с ним беседовали.

Слуга стал рассказывать ребе о молодом хасиде и его родителях.

В конце концов, ребе Моше подозвал молодого человека и сказал:

— Только что я пытался вспомнить, кто ты такой, и мне было очень трудно это сделать. Теперь я понял, в чём дело. Видишь ли, сущность человека — в его мыслях. На чём ты сосредоточишь свои мысли, в то и превращаешься. Сколько я на тебя ни смотрел, твои мысли всё время блуждали туда-сюда. Вначале тебе хотелось того, затем — этого. Твоим желаниям не было конца. Я не видел ничего, кроме твоего неутолимого голода, и мне было непонятно, кто ты: человек ли, имеющий рот, или рот, прикинувшийся человеком.

Молодой хасид был до того смущён, что с того дня старался всё время думать только о возвышенном.